Когда «железо» перестало быть жаргоном

Как язык компьютерного подполья незаметно стал обычным русским языком

В 1999 году я впервые услышал слово «железо» совсем не в том значении, в котором его объясняли на уроках химии.

Железом называли компьютер.

Точнее — его физическую начинку: процессор, видеокарту, материнскую плату, оперативную память, жёсткий диск, блок питания и всё то, что можно было достать из системного блока, положить на стол, рассмотреть, поменять или, если особенно не повезло, сжечь.

Услышал я это слово на страницах журнала «Хакер». И прекрасно помню своё тогдашнее ощущение.

Это было слово для своих.

Не термин из школьного учебника информатики. Не выражение продавца из обычного магазина. Не слово, которым пользовались родители за кухонным столом.

Если человек говорил «железо», а не «комплектующие компьютера», значит, он хотя бы немного принадлежал к определённому миру. Миру системных блоков со снятыми боковыми крышками, компьютерных клубов, модемов, BBS, первых домашних сетей, IRC, ночных подключений к Интернету и того особого поколения людей, для которых компьютер ещё не был бытовым прибором.

В этом слове чувствовалась принадлежность.

Сегодня — почти ничего.

И именно это мне кажется удивительным.

Когда слово было пропуском

Моя память здесь довольно точно совпадает с документами эпохи.

Первый номер российского журнала «Хакер» вышел в феврале 1999 года. Впоследствии само издание рассказывало о своей истории как об истории журнала с нарочито неформальным, хулиганским отношением к компьютерной культуре. Даже ретроспектива редакции написана на языке, наполненном теми самыми «траблами», «перцами», «железками» и прочими выражениями, которые были органической частью среды.

Но ещё интереснее другое.

29 октября того же 1999 года «Независимая газета» опубликовала материал, посвящённый компьютерной речи. И там слово «железо» прямо разбиралось именно как жаргонизм — метонимическое обозначение компьютера и его механических и электронных частей.

То есть моё тогдашнее ощущение не было иллюзией человека, впервые столкнувшегося с незнакомым словом.

В 1999 году «железо» действительно воспринималось исследователями языка как элемент компьютерного жаргона.

При этом придумал его, разумеется, не журнал «Хакер».

К концу 1990-х слово уже существовало внутри компьютерной среды. Насколько раньше оно появилось именно в русском значении hardware, установить точную дату без отдельного корпусного исследования я не берусь. Более того, уже к 2000 году выражение было настолько узнаваемым среди компьютерной аудитории, что издательство «МикроАрт» выпускало книгу А. Жарова с названием «„Железо“ IBM 2000, или Всё о современном компьютере». Причём зарегистрированное Российской государственной библиотекой издание 2000 года было уже седьмым.

Значит, слово существовало и использовалось раньше.

Но существовать — ещё не значит быть общеупотребительным.

В этом как раз и заключается важная разница.

Компьютер тогда ещё был территорией

Сегодня компьютер есть почти в каждом телефоне, автомобиле, телевизоре и бытовом приборе. Само взаимодействие с цифровой техникой перестало определять принадлежность человека к какой-либо субкультуре.

В конце девяностых всё ощущалось иначе.

Чтобы разбираться в компьютерах, зачастую недостаточно было просто купить компьютер. Нужно было знать.

Как установить систему. Как настроить драйвер. Что такое IRQ. Почему не определяется устройство. Почему Windows снова показывает синий экран. Почему модем не соединяется. Как переставить джампер. Чем одна память отличается от другой. Что можно воткнуть в материнскую плату и что лучше туда никогда не втыкать.

Вместе со знанием появлялся и собственный язык. А собственный язык всегда создаёт границу между теми, кто внутри, и теми, кто снаружи.

Лингвистически в этом нет ничего необычного. «Грамота.ру» определяет жаргон как речь социальной или профессиональной группы, содержащую характерные для неё слова и выражения; жаргонная лексика относится к лексике ограниченного употребления именно потому, что первоначально связана с определёнными интересами, занятиями или социальной средой.

Но для человека внутри этой среды дело было не в лингвистике.

Ты просто слышал:

— Какое у тебя железо?

И понимал вопрос.

А человек со стороны вполне мог подумать, что речь идёт о металлоломе.

А потом произошло самое интересное

Никто не объявлял:

С сегодняшнего дня слово «железо» перестаёт быть компьютерным жаргоном и становится частью нормальной русской речи.

Язык вообще редко работает посредством официальных церемоний.

Слова переходят границу тихо. Сначала их произносят несколько тысяч человек. Потом несколько десятков тысяч. Потом сотни тысяч. Потом слово начинает появляться в компьютерных магазинах, журналах, форумах, рекламных объявлениях. Потом его используют геймеры. Потом школьники. Потом журналисты.

А затем наступает момент, когда человек, который никогда не считал себя ни программистом, ни хакером, ни системным администратором, совершенно спокойно говорит: «Для этой игры нужно мощное железо».

И никто не смеётся.

Никто не спрашивает:

— Какое ещё железо?

Никто даже не замечает, что только что был употреблён бывший жаргонизм. Вот это и есть, на мой взгляд, настоящий триумф слова. Оно перестало демонстрировать принадлежность.

Жаргон умирает в момент своей победы

Здесь возникает любопытный парадокс. Пока слово понятно только узкой группе, оно подчёркивает существование этой группы. Когда слово понимают все — оно перестаёт выполнять эту функцию.

Иными словами, жаргонизм может исчезнуть как жаргонизм вовсе не потому, что его перестали употреблять. Наоборот. Потому что его стали употреблять слишком многие.

Само слово остаётся. Исчезает социальный пароль.

Мне кажется, с «железом» произошло именно это.

Сегодня Большой толковый словарь русского языка, представленный на портале «Грамота.ру», совершенно спокойно фиксирует отдельное значение слова «железо»: аппаратные средства компьютера в отличие от программных средств.

Причём это значение сопровождается пометой «техн.». Но история ещё интереснее, потому что язык никогда не переезжает из одного ящика в другой мгновенно.

В справочной службе той же «Грамоты» в ответе 2017 года «железо» в компьютерном значении ещё характеризовалось как разговорное слово, особенно свойственное людям, профессионально связанным с компьютерной техникой. Для текста «для своих» специалисты разрешали употреблять его даже без кавычек.

Получается занятная картина.

Одновременно существуют разные уровни восприятия одного и того же слова. Словарь уже знает его как техническое. Стилистическая рекомендация ещё помнит его разговорное происхождение. А обычный человек вообще об этом не задумывается. По-моему, именно так и выглядит момент, когда бывший жаргонизм растворяется в языке.

Поэтому я всё-таки не назвал бы «железо» полностью нейтральным литературным термином

Есть соблазн сказать: всё, путь закончен, слово окончательно стало литературной нормой. Это было бы слишком сильным утверждением. В официальном техническом документе по-прежнему естественнее написать «аппаратное обеспечение», чем «железо». В договоре на поставку оборудования — «комплектующие».

В научной статье — hardware или аппаратные средства, в зависимости от контекста. Слово «железо» сохраняет разговорную окраску по крайней мере в части употреблений. Но произошло другое, не менее важное.

Оно перестало быть социально подозрительным.

Сказав «железо», человек сегодня не выглядит ни хакером, ни компьютерным фанатиком, ни сисадмином из подвала. Это просто понятное слово. А ведь когда-то оно рассказывало о говорящем гораздо больше.

С «софтом» произошло почти то же самое

У «железа» был естественный антипод — софт. Hardware и software. Железо и софт. В своё время обе части этой пары звучали как профессиональная речь компьютерщиков. Сегодня слово «софт» уже присутствует в Русском орфографическом словаре, как и его производные.

То же произошло с апгрейдом.

Когда-то предложение «надо сделать апгрейд железа» могло показаться человеку, далёкому от компьютеров, почти иностранным языком. Сегодня «апгрейд» уже давно понятен значительно более широкой аудитории. Причём слово пытается вырваться даже из компьютера. Мы можем услышать про «апгрейд офиса», «апгрейд оборудования», а иногда и про «апгрейд себя».

Язык любит воровать удачные метафоры.

А иногда движение происходит в обратную сторону

Особенно забавно со словом «тормозить». Само оно, конечно, существовало задолго до компьютеров. Но компьютерная культура дала ему ещё одну жизнь. Компьютер «тормозит». Программа «тормозит». Интернет «тормозит». А человек тоже может «тормозить». Получается почти лингвистический пинг-понг. Человек дал машине свой глагол. Машина изменила оттенок этого глагола. А затем изменённое значение вернулось к человеку.

«Зависнуть» тоже давно уже не только про компьютер

• Компьютер завис.
• Программа зависла.
• Телефон завис.

Эта конструкция стала настолько привычной, что сегодня уже почти не воспринимается как что-то специфически компьютерное.

Но зависнуть можно уже и совершенно без компьютера.

• Зависнуть в кафе.
• Зависнуть у друзей.
• Зависнуть над задачей.
• Зависнуть перед витриной.

Язык постоянно переносит смысл с человека на машину, с машины обратно на человека, из профессиональной среды — в бытовую, а затем иногда ещё куда-нибудь.

И через двадцать лет мы уже не всегда помним маршрут.

Даже «юзер» получил паспорт

Есть слова, которым пока сильнее чувствуется их происхождение.

Например, юзер.

Для меня оно всё ещё несёт запах старого компьютерного языка.

• User.
• Юзер.
• Продвинутый юзер.
• Ламер и юзер.

Когда-то подобные слова почти автоматически помещали человека в конкретную культурную среду. Но сегодня «юзер» и его производные уже давно зафиксированы словарями. Это не означает, что завтра в официальном письме министерства появится формулировка «юзайте новую систему».

Словарь фиксирует существование слова, а не отменяет стилистические различия. И всё же сам факт характерен. Когда-то субкультура создаёт слово. Потом общество смеётся над словом. Потом общество начинает его употреблять. А затем приходит словарь.

Компьютерщики здесь совершенно не уникальны

То же происходит практически с любой влиятельной средой.

• Студенты.
• Военные.
• Музыканты.
• Спортсмены.
• Заключённые.
• Бизнес.
• Реклама.
• Молодёжные субкультуры.
• Интернет.
• Игры.
• Социальные сети.

Каждая группа производит собственные слова — прежде всего потому, что ей необходимо быстро называть вещи, которые постоянно находятся перед глазами именно у неё.

Большинство этих слов погибает вместе со средой. Некоторые остаются внутри неё. Но отдельные оказываются настолько удобными, выразительными или короткими, что начинают путешествовать.

Сегодня трудно представить, что такие слова, как «тусовка» или «прикол», когда-либо могли звучать как опознавательные знаки определённой социальной среды. Именно потому, что процесс уже завершился слишком успешно.

Сегодня мы наблюдаем то же самое в прямом эфире

Есть преимущество у нашего времени.

Теперь изменение языка происходит перед глазами.

Можно практически наблюдать, как слово выходит из своей субкультуры.

• Лайфхак.
• Вайб.
• Пруф.
• Чилить.
• Кринж.

Какие-то из этих слов исчезнут. Какие-то через двадцать лет будут вызывать улыбку как речевые артефакты 2020-х. А какие-то останутся настолько прочно, что наши дети или внуки однажды удивятся:

— А что, это когда-то считалось сленгом?

Процесс, который когда-то происходил с «железом», никуда не исчез. Мы просто перестали замечать старые его результаты и слишком хорошо замечаем новые.

Каждое поколение уверено, что именно при нём язык начали портить

Наверное, это одна из самых устойчивых человеческих иллюзий.

Новое слово почти всегда сначала раздражает.

Оно кажется чужим. Некрасивым. Ненужным. Грубым. Американским. Уличным. Подростковым. Профессиональным. «Нормальные люди так не говорят». А затем проходит двадцать лет. И нормальные люди именно так и говорят.

Разумеется, далеко не каждый жаргонизм достоин бессмертия. Язык производит огромное количество мусора, который появляется на несколько лет и исчезает. И словарь не обязан принимать всё, что вчера стало популярным в социальной сети.

Но решение принимает в конечном счёте не редактор словаря. Его принимает употребление. Словари уже фиксируют то, что произошло с языком.

И здесь я снова возвращаюсь к хакерской культуре

Когда я писал книгу «ТРУДНО БЫТЬ ХАКЕРОМ. КАК ФОРМИРОВАЛСЯ И ИСЧЕЗ РОМАНТИЧЕСКИЙ ОБРАЗ», меня интересовало не только само компьютерное подполье.

Гораздо интереснее был процесс его исчезновения. Куда делась та странная романтика конца девяностых и начала нулевых? Почему само слово «хакер» стало ощущаться иначе? Почему исчезло чувство закрытого мира?

Если вам близка эта тема и хочется глубже понять атмосферу того времени, я могу рекомендовать мою книгу «ТРУДНО БЫТЬ ХАКЕРОМ. КАК ФОРМИРОВАЛСЯ И ИСЧЕЗ РОМАНТИЧЕСКИЙ ОБРАЗ». В ней я подробнее разбираю, как рождалась хакерская культура, почему вокруг неё возник почти романтический ореол и что в итоге привело к его исчезновению. Во многом это история не только о компьютерах и хакерах, но и о целой эпохе, которая незаметно стала частью нашей повседневности.

Один из ответов на вопрос об исчезновении той культуры, как мне теперь кажется, можно искать даже в языке. Та культура не просто исчезла.

Часть её была поглощена нормальностью.

Когда-то установка программы была навыком. Сегодня ребёнок нажимает одну кнопку. Когда-то подключение к сети было событием. Сегодня мы раздражаемся, если Интернет пропадает на тридцать секунд.

Когда-то человек, разбиравшийся в компьютерном железе, воспринимался почти как специалист по какой-то закрытой инженерной магии.

Сегодня миллионы людей обсуждают производительность видеокарт, объём оперативной памяти и процессоры просто потому, что хотят купить игровой компьютер.

Граница растворилась. И язык растворился вместе с ней.

Возможно, именно так субкультуры и меняют мир

Не тогда, когда все начинают одеваться как её представители. Не тогда, когда все начинают слушать ту же музыку. И даже не тогда, когда все принимают её идеи. А тогда, когда общество незаметно забирает у неё удобные инструменты, привычки, образы и слова.

После этого источник можно забыть. Мы продолжаем пользоваться наследством. Просто уже не помним, что получили его от кого-то.

Сегодня человек может сказать:

— Железо слабовато, надо сделать апгрейд, а то всё тормозит и иногда зависает. Может, софт криво работает.

И в этой совершенно понятной русской фразе спрятан почти маленький музей компьютерного жаргона.

• Железо.
• Апгрейд.
• Тормозит.
• Зависает.
• Софт.

Когда-то подобная речь могла определить своего среди чужих. Сегодня она практически ничего о человеке не сообщает. И, пожалуй, именно это является самым убедительным доказательством того, насколько далеко прошли эти слова.

Язык не спрашивает разрешения

Поэтому история «железа» для меня в конечном счёте оказалась совсем не историей одного компьютерного термина. Это маленькая модель того, как работает живой язык. На его окраинах постоянно возникают новые слова.

Сначала они кажутся неправильными. Потом смешными. Потом модными. Потом раздражающими. Потом привычными. А потом мы забываем, что когда-то они вообще были новыми. Граница между «нормальной речью» и жаргоном существует, но она никогда не бывает бетонной стеной.

Скорее это береговая линия. Она всё время движется. И иногда достаточно прожить двадцать пять лет, чтобы однажды неожиданно обнаружить: слово, которое ты помнишь как пароль маленькой субкультуры, теперь знает почти каждый.

Со мной это произошло со словом «железо».

В 1999 году, читая «Хакер», я слышал в нём язык каких-то других людей — тех, кто уже находился внутри компьютерного мира и говорил между собой так, как посторонним говорить было ещё не принято.

Мне хотелось этот язык понимать.

Сегодня я могу услышать то же слово от человека, который никогда не открывал терминал, не настраивал сеть, не держал паяльник и вряд ли вообще когда-нибудь задумывался о существовании компьютерной субкультуры конца девяностых.

Он просто говорит: «Нужно обновить железо». И его понимают. Наверное, так и выглядит момент, когда субкультура окончательно входит в историю. Она теряет право собственности на собственные слова. Потому что эти слова становятся нашими.